|
С утра 27 июля 1841 года в Железноводске, несмотря на
прохладный кавказский климат, было жарко. Не помогла даже серная ванна, которую
он принял, чтобы сравнить с пятигорскими ваннами. Результат сравнения был
положительным, и они со Столыпиным закупили наперед по пять билетов на следующие
лечебные сеансы. Лермонтов усмехнулся, вспомнив, как недовольно вздернулся
черный ус Монго когда тот узнал, что один билет на сеанс стоит 2 руб. 50 коп. В
Пятигорске ванны стоили на 10 копеек дешевле. "Интересно, - подумал Лермонтов, -
это в нем от природы или он уже привык считать каждую лишнюю копейку? Однако, до
чего же жарко! Положительно, нужно возвращаться в Пятигорск". Там, у подножия
Машука, всегда было прохладнее. И тут Лермонтов опять усмехнулся, поняв, что
даже если бы он и не хотел, то все равно должен был вернуться. Сегодня вечером
они стреляются с Мартыновым. С того момента, когда во дворе у Верзилиных на него петухом
наскочил Мартышка и стал нести что-то о "непозволительных шутках при дамах",
Лермонтов не вспоминал ни о нем, ни предстоящей дуэли. Это было смешно:
стреляться из-за такой мелочи! Лермонтов никак не мог понять, почему так бесится
Мартынов, стоит только назвать его "горцем с большим кинжалом". У него
действительно большой кинжал. Ну, может, в альбоме для рисунков, отведенном
специально для Мартынова, он получился немного больше и живописнее… А что, тот
рисунок очень недурно вышел: во всяком случае на нем Мартынов без этого
дурацкого костюма горца, но зато с кинжалом. Правда, он там вообще без всякого
костюма… Да нет, не мог Мартышка на это разозлиться! Они всегда шутили и давали
друг клички и прозвища. Чем, например, "Мартышка" хуже "Майошки"? Ничем. Думать
об этом было утомительно и неинтересно, и Лермонтов стал размышлять над сюжетом
будущего романа: Тифлис, время генерала Ермолова, кровавое усмирение Кавказа…
Ему всегда было интересно писать прозу: по крайней мере, это не больно. Ибо стих
– это мука. Нет, совсем не мука творчества. Это какая-то иная боль. Как будто
внутри тебя множество осколков, и в какой-то миг они собираются воедино и всеми
своими острыми гранями вонзаются в мозг. У каждого осколка свой звенящий голос,
и неимоверно трудно в их хоре расслышать главный. А расслышав, понять его и
сложить из этой нестройности то, что люди назвали стихами. Это причиняет
страшную боль, но одновременно дарит какую-то мучительную, сатанинскую радость.
У него были стихи, исторгнутые мгновенно, стихи, которые раз возникнув, уже не
поддавались переделкам. По просьбе литератора Краевского он пытался изменить
строчку стихотворения
"из пламя и света рожденное слово"
И не вышло. Ибо это слово было действительно из пламя и света. Крайне редко стих
давался ему без муки. Так было с "Молитвой", посвященной Вареньке Лопухиной.
Когда он писал его, то думал о ней. Возможно, это послужило причиной той
легкости, с которой он излился в просьбе о даровании счастья любимой женщине.
Лермонтов встал с дивана и подошел к окну гостиничного номера. Палящий диск
солнца медленно катился по небу. С тоской подумалось о дожде, о ливне. Здесь, на
Кавказе, во время дождя облака начисто скрывают горы, и Лермонтову всегда
нравилось в их серовато-грязной плотности угадывать очертания Бешту или Машука.
К природе у него всегда было какое-то удивительное чувство: будто он и она –
одно целое и то, что дано природе, дано, хоть и в самой малости, и ему:
непредсказуемость, власть над другими, загадочность. Ни один человек в мире,
даже единственная по-настоящему любимая женщина, не принадлежали ему, не
отдавались всецело так, как природа. Все, на чтобы он ни смотрел, казалось ему
живым и понимающим. Каспийской море действительно виделось таким, каким он
описал его в "Дарах Терека":
И старик во блеске власти
Встал могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти
Темно-синие глаза.
Природа для Лермонтова на самом деле имела глаза, уши,
сердце. В общении с ней он не мог себе позволить быть едким, самоуверенным и
заносчивым. С тем, что принадлежит тебе, так не обращаются.
Казалось, он смог оживить пустыню, когда писал, как
… Шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок…
В то вечер, когда в его мозгу родились строчки о кремнистом
пути, он понял, что должен пройти это путь до конца. А до конца – означало
прожить жизнь здесь, на этой земле. Ибо с ранней юности его не оставляло
чувство, что он не отсюда и не здесь его дом. Потому и сказал однажды: "душа моя
должна прожить в земной неволе недолго". Он уже давно, лет с шестнадцати, понял
и принял свою уникальность как нечто данное, но более недоступное никому. В тот
миг его захлестнула волна гордости, ликования, но отнюдь не благодарности к
тому, кто наградил его этим даром… Но и это время прошло. И древняя
соломоновская фраза приобрела для него сейчас новый смысл: "И это пройдет…" А
сегодня, да и вообще, он уже не хотел умирать. Как ни странно, в одно из
множества мгновений он понял, что его место здесь и был к своему предназначению
готов. Но Мартышка, глупый, самовлюбленный болтун… Каким образом он затесался в
его жизнь, чего он хочет? Дуэли? Так будет ему дуэль! Хотя Лермонтов предпочел
бы извиниться, и Мартынов об этом знает. Но твердит, как истукан: "стреляться,
стреляться!" Хотя, кто будет стрелять? Лермонтов? Нет, он заранее сказал, что
выстрелит в воздух. А злости Мартынова ни за что не хватит для последнего
броска. Так зачем нужна эта глупая дуэль? Чтобы потом напиться вдрызг
кахетинского и уничтожить весь шашлык, который мастерски готовит армянин
Найтаки? Чушь! Но Мартышка требует дуэли…
Где-то рядом уже давно жужжит муха, назойливо отвлекая внимание. Лермонтов
отошел от окна, повернулся и понял, что это не муха, а Столыпин, который смотрит
на него, как на сумасшедшего и в десятый раз повторяет:
- Мишель, уже третий час, пора ехать. В пять мы должны быть в кофейне Рошке.
- Да, Алеша, сейчас, - Лермонтов задумчиво поглаживал карандашиком усы. Алеша, -
он вдруг повернул голову и хотел задать вопрос, всплывший из омута подсознания:
почему Монго, "прекрасный Столыпин", его троюродный дядя, который младше своего
племянника на три года, участвует уже во второй дуэли Лермонтова, и не сделал
ничего, чтобы уговорить обе стороны покончить дело миром? Лермонтов хотел
спросить, но не спросил. Впервые он сначала подумал перед тем, как сказать.
Вместо этого он воскликнул:
- Едем! Как ты думаешь, Le beau Столыпин, кофе фрау Рошке также горяч, как
горячо сегодня солнце? Господи, Алеша, как я хочу дождя в Пятигорске!
***
Подъезжая к колонии Каррас, Лермонтов взглянул в небо и издал
радостный возглас:
- Смотри, Алеша, будет гроза!
Действительно, со стороны Бешту двигалась огромная туча, ветер нес пыль путникам
в лицо. Лермонтов с наслаждением подставил лицо ветру. Весь облик его выражал
нетерпение: скорей бы разразилась буря! Столыпин нахмурился:
- Нужно успеть до дождя. Гроза будет сильной.
Лермонтов его не слушал. Он думал, что завтра напишет бабушке и попросит
прислать еще книг. Бабушка… Вспомнилось стихотворение хорошей подруги графини
Додо Ростопчиной, написанное по случаю его отъезда на Кавказ. В нем были
строчки, посвященные бабушке:
Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая.
И в сердце поселилась щемящая нежность. Он не мог понять,
почему сегодняшний день кажется ему какой-то нелепой фантасмагорией: утром эта
жара в Железноводске, скачка в Пятигорск, теперь эта странная встреча в кофейне
перед дуэлью. Отсюда все ее участники отправятся к месту, выбранному
секундантами. У Лермонтова не было никакого желания смотреть на тупое упорство,
написанное на лице Мартынова. Но ему не пришлось этого делать: в кофейне, за
столиком сидела блондинка, голову которой украшало золотое бандо . Издалека ее
лицо сильно напоминало другие любимые черты – глаза и нежный овал личика
Вареньки Лопухиной. Но Лермонтов знал, что ошибся. Он обманывался так каждый
раз, когда встречался со своей миленькой кузиной Катенькой Быховец. Кузина
Лермонтова не знала о предстоящей дуэли и увлеченно спорила о чем-то с князем
Васильчиковым. Тот, чинно опираясь на трость, с важность кивал в ответ. Против
воли Лермонтова разобрал смех: видно не зря он прозвал Васильчикова
князем-умником. Никогда двадцатитрехлетний князь не вел себя соответственно
своему возрасту.
- Мишель! – Катенька неосторожно звякнула кофейной чашечкой о блюдце. – Как я
рада вас видеть!
- Cousine , вам и не снилась, радость, подобная моей! – Лермонтов склонился и
вежливо пощекотал усами ее пальчики. – Катенька, осчастливьте бедного офицера,
прогуляйтесь со мной.
- С удовольствием, - девушка тряхнула кудрями. Взмахнув пышной юбкой, она
повернулась к сидящим:
- Господа, я вас покидаю.
Они гуляли долго. Лермонтов сумбурно и тоскливо говорил об уходящем времени, о
желании вернуться домой, о женщине, которой не рядом. Катенька участливо качала
головой и делала это так усердно, что ее бандо свалилось под ноги Лермонтову.
Изумив ее грацией, не свойственной людям крепкого сложения, Лермонтов легко
подхватил украшение.
- Я оставлю его у себя – он озорно улыбнулся и спрятал его в карман.
Они уже подходили к кофейне. Лермонтов не хотел заходить внутрь, и, прощаясь с
ней, сказал:
- Я подожду их в саду. Прощайте, Катенька. Чуть помедлив, он поднес ее бледные
руки к губам и прошептал:
- Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.
Катенька легко коснулась его щеки и впорхнула в кофейню.
Кофейня немки А.И. Рошке была расположена в садике, а неподалеку стояли каменный
стол и скамья, и Лермонтов безотчетно свернул туда. Он провел рукой по
прохладному шероховатому камню и сел на скамью. Издалека доносился голос Монго;
Васильчиков что-то уточнял насчет пистолетов, на его вопросы мрачно отвечал
Мартынов. Где-то прогремел гром. Лермонтов вздрогнул и тотчас радостно
улыбнулся: он вдруг понял, какими словами описать характер генерала Ермолова в
его будущем романе. Будет страшно жаль, если навязанная Мартышкой дуэль сорвет
эти планы. В настоящий момент ему меньше всего хотелось уходить, но ни страха,
ни ужаса он не испытывал. Он так часто видел смерть, не сосчитать тех атак, в
которые ходил летучий эскадрон поручика Тенгинского пехотного полка Михаила
Лермонтова. Он лишь удивлялся, почему целый день думает о том, что непременно
погибнет? Лермонтов много думал о смерти, часто желал ее, потому что не было на
земле существа, которое понимало его. Большинство родственников и друзей
полагали, что его вызывающее, саркастичное поведение всего лишь поза, рисовка.
Это была лишь половина правды. Он грустно улыбнулся и оторвал иголочку у синей
ели, раскинувшей свои лапы над его головой. Другая половина правды в том, что он
всегда ощущал себя одиноким. Как будто в каком-то ином измерении с ним был
кто-то, но оставил его в пути. И вот уже много лет он ищет этот путь, пытаясь
вернуться. Из задумчивости его вывел голос Столыпина:
- Миша, где ты? – вопрос прозвучал неожиданно.
- Здесь я, - Лермонтов неохотно встал со своей скамьи и, легко пригнувшись,
вышел из своего укрытия. Пройдя мимо Монго, равнодушно бросил:
- Поехали!
Вскочив на коня, он неожиданно вспомнил рисунок, чернилами исполненный им в
тетради со стихами. В одну из острых минут одиночества он нарисовал рыцаря на
коне и доспехах. Рисование всегда давалось легко. И вдруг потрясла его мысль,
что панцирь, в который закован рыцарь, это его, Лермонтова, панцирь. Неловким
движением руки он опрокинул чернильницу, но остатками ее содержимого написал
внизу страницы:
Мчись же быстрее, летучее время!
Душно под новой бронею мне стало!
Смерть, как приедем, поддержит мне стремя,
Слезу и сдерну с лица я забрало.
А сегодня, возможно, он уже не по своей воле поднимет забрало
и взглянет в лицо той, что ждет его, поддерживая стремя. А он почему-то не хочет
спешить…
Гром грохотал уже где-то рядом, небо почернело, и Лермонтов неожиданно ощутил
острое желание почувствовать горячий луч солнца на своей щеке.
***
Дуэль была назначена на шесть часов вечера на проселочной
дороге около Перкальской скалы с северной стороны Машука. Условия дуэли жесткие:
барьер – десять шагов. Глебов, прерывисто дыша, сказал, что на таких условиях
настоял Мартынов. Лермонтов не возражал. У него появилось странное чувство: одна
половина его существа действовала, двигалась, а другая безучастно наблюдала за
происходящим со стороны.
Васильчиков сказал, что Лермонтов будет стоять выше, лицом к Бештау, а Мартынов
– ниже, лицом к Машуку. Каждый имел право на три выстрела. Лермонтов впервые
подумал, что условия, с позволения сказать, смертельные. Пожав плечами, он встал
на свое место и поднял пистолет дулом вверх.
Глебов отбежал на расстояние и, дав команду "сходись!", начал считать. Он вел
себя нетерпеливо, весь дергался, все время смотрел в небо и поправлял фуражку.
Раз! Мартынов быстрыми шагами пошел к барьеру. Лермонтов презрительно усмехнулся
и даже с некоторым интересом стал следить за его стараниями. Сам с места не
двинулся.
Два! – голос Глебова звучал резко. Мартынов стоял, обхватив руками пистолет, и
все еще прицеливался. Лермонтов развернулся к нему правым боком, прикрывая
согнутой рукой с пистолетом себе грудь. И даже с некоторым нетерпением стал
ждать, когда же Мартынов наконец решится. Как – то еще не верилось, что "
большой кинжал" все-таки спустит курок. После команды "три" по Дуэльному Кодексу
стрелять строго запрещалось. Лермонтов смотрел на противника, и ему казалось,
что он картонная мишень, по которым их учили стрелять в Школе. Вот сейчас
Мартышка выстрелит, и Лермонтов закачается из стороны в сторону: раз-два,
раз-два…
Три! Выстрела еще не было. И Лермонтов уже опустил руку, считая, что дуэль
окончена, так как стрелять уже было нельзя. Тут он вздрогнул от истеричного
выкрика Столыпина:
- Стреляйте или я разведу вас! Ну!!! – голос Монго дрожал от напряжения. "Почему
Монго, - подумал Лермонтов, - ведь считает Глебов?"
Мартынов, глядя в глаза Лермонтову, спустил курок.
Вместе с разрывающей тело горячей болью пришла мысль: "я недооценил вас обоих –
ни Мартышку, ни тебя, мой прекрасный Столыпин…"
И тут исполнилось его сегодняшнее желание: началась страшная гроза, Машук,
казалось, рассыпался на части. Люди, стоявшие в оцепенении, бросились
врассыпную. Столыпин крикнул, что едет в город за доктором и повозкой. Этот
всегда практичный человек почему-то не позаботился ни о том, ни о
другом…Лермонтов, лежавший в луже крови, казался мертвым. Все участники дуэли
вслед за Мартыновым бросились к лошадям. Через несколько минут смертельно
раненый поручик Лермонтов остался один.
Он был еще жив. Лужа крови росла. Лермонтов лежал совершенно один под проливным
дождем. Внутри хлюпало пробитое легкое, кровь подступала к горлу, струи дождя
били в лицо… Цепляясь за гаснущее сознание, Лермонтов даже не удивлялся, что он
один. Он понял, что знал это всегда, знал уже тогда, когда писал на французском:
Но что страшнее смертной муки,
Никто к нему не тянет руки.
Нет, он не пулею убит,
А тем, что здесь один забыт…
Умирающий Лермонтов пролежал один под дождем четыре с
половиной часа. Он лежал, вдыхая собственную кровь вперемежку с водой, и уже не
думал. Мысли умерли.
Во время перевозки в дрогах, подпрыгивающих на ухабах, он прохрипел с надеждой,
что его услышат: "умираю…" Слышал его только слуга Христофор Саникадзе.
Последний раз сверкнула молния, осветив маленький белый домик под камышовой
крышей. Там на узкой солдатской кушетке лежал убитый поручик Михаил Юрьевич
Лермонтов.
Пройдет время, и о нем скажут: он стал бы гением земли русской. Но не успел…
Ростов-на-Дону
2004 г. |
