2004

Поскрипывая под нажимом руки, гусиное перо быстро выписывает буквы. Коптит серовато-желтая свеча. На страницах большой толстой тетради в кожаном переплете появляются слова: "отряд в составе двух баталионов пехотного, трех баталионов егерского полков, двух рот сапер, двух полков Донских казаков с десятидневным провиантом и полкомплектом запасных артиллерийских снарядов, выступив из лагеря при крепости Грозной, переправился с рассветом через реку Сунжу и взял направление через ущелье Хан-Калу на деревню Большой Чечень…"
Усталая рука ставит точку в отчете за 6 июля 1840 года. Поручик Лермонтов по приказу генерал-лейтенанта Галафеева ведет Журнал военных действий отряда на левом фланге Кавказской линии. "Как будто все на сегодня, - утомленно подумал Лермонтов и захлопнул журнал". Расстегивая неподатливые пуговицы шинели, он размышлял о том, состоится ли завтра у них бой с чеченцами или нет, и что-то подсказывало ему, что состоится. Однако чутье его подвело. Сражение, которого он ждал, произошло лишь 11 июля у реки Валерик.

Неприятель готовился к этому бою долго, выбирая место и сооружая ограждения из бревен. Отряд не ждал нападения отсюда. Услышав первые выстрелы, Галафеев изумился: они двигались в лесу уже довольно долго, но до сих пор все было тихо. Генерал обернулся:
- Поручик! – Лермонтов спокойно и выжидательно смотрел в глаза генералу. – Мой приказ выполнять быстро: следите за действиями штурмовой колонны и уведомляйте меня об ее маневрах. Ну, вперед!
Вместо ответа Лермонтов резко наклонил голову вправо, уклоняясь от пули. Он не спрыгнул, а будто стек с коня, и с какой-то кошачьей ловкостью скрылся в листве. И вот он ползет в траве или, пригнувшись, бежит вперед, туда, на передовую, движимый злобным азартом. Галафеев понимал, а Лермонтов в тот момент не задумывался, с каким риском было сопряжено это задание. За каждым кустом его подстерегла опасность: удар штыком или выстрел, а нужно было пройти незамеченным через весь лес. И здесь, Лермонтов знал, не поможет никакая картечь, только тихая яростная борьба один на один с оружием в руках. Он не любил вспоминать потом минуты сражений, смаковать их, пересказывая все подробности боя. Но это будет после. А сейчас только одна мысль: добраться до штурмовой колонны, передать приказ Галафеева, а затем вернуться обратно с донесением генералу. И опять идти на передовую, и так без конца, до тех пор, пока неприятельские завалы не будут взяты.
Шел уже четвертый час боя, и Лермонтов, прислонившись к дереву и вытирая липкий кинжал о шинель, прислушался: с передовой все чаще раздавались выстрелы. А это могло означать только одно: "Похоже, они отступают, и наши начали преследование!" Догадка была желанной, и он устремился вперед. Горцы, преследуемые пехотой, пытались уйти глубже в лес. Но Лермонтов, плавно спуская курок и наблюдая, как спотыкаясь и загребая ногами землю падает мюрид¹, понимал, что сражение выиграно. Однако, верный старой военной привычке, он снова перезарядил пистолет.
Когда Лермонтов вернулся к Галафееву, то вдруг заметил, что тот не вслушивается в текст донесения, а смотрит на него с каким-то странным выражением. "Занятно, - подумал Лермонтов, - впервые вижу генерала таким потерявшимся. Кажется, он чему-то сильно удивился, но чему? Я не сказал ему сейчас ничего нового, неприятель разбит, он и сам это уже понял, так что же его так удивило?".
А Галафеев, глядя на черное от пыли и копоти лицо Лермонтова, думал, что рад видеть его живым. Никогда раньше он не думал, что будет дорожить им, дерзким, заносчивым мальчишкой. Но сегодня этот коренастый офицерик с блеском прошел одно из страшных испытаний и ни разу не сделал промаха. Все донесения Лермонтова с передовой были точны, немногословны и, доставлял он их так быстро, как мог. А генерал знал, чего это стоило!

***

Снова коптит свеча. Ее пламя колеблется, отбрасывая неровные лучики света. И опять тень гусиного пера неистово пляшет по стенкам палатки. Но в этот раз Лермонтов и не думал открывать толстую кожаную тетрадь. Он обмакнул перо в густую черную жидкость, и, задержав на мгновение руку над листом, быстро стал что-то писать…
Он никогда не любил ни военную службу, ни саму войну. Вспоминая мерзкое чувство, каждый раз возникавшее в момент убийства, он желал только одного: отставки.
Однако, сражения подобные этому, питали мозг, и рука тянулась к бумаге, чтобы закрепить то, что слышал пока только он один:

Уж затихло все, тела
Стащили в кучу, кровь текла
Струею дымной по каменьям,
Ее тяжелым испареньем
Был полон воздух…

Лермонтов с усмешкой взглянул на исписанные огрызки бумаги. Здесь, на войне, бумага была роскошью, и тратить ее попусту было нельзя. Поэтому он писал на разных обрывках. Это было не в новинку. Лермонтов вдруг улыбнулся: перед его глазами всплыли стены гауптвахты, в которой он сидел однажды: он исписал их все четыре, сверху донизу. Бумагу арестованным не давали, а количество ненаписанных строчек катастрофически увеличивалось. Чистейший потолок не давал ему покоя, и он мечтал о лестнице, крыльях или гигантском росте…
Он вовсе не собирался описывать сражение при Валерике. Шестичасовой бой как-то не способствовал полету творческой мысли. Он уже укрылся шинелью, задул свечу и, закрыв глаза, пытался не слушать храп спящих рядом. Но в темноте он снова слышал яростное сопение сражающихся там, у ручья, плевки картечи, ладони помнили скользкую сталь кинжала…
Шинель была откинута, свеча зажжена и на обрывках папиросной бумаги написана поэма "Валерик".
Лермонтов уже собирался поставить точку, но вдруг подумал, что этот бой не был ни последним, ни решающим… И старое гусиное перо, разбрызгивая чернила, вывело…

А много горцы потеряли? –
Как знать? Зачем вы не считали? –
Да! Будет – кто-то тут сказал, -
Им в память этот день кровавый".
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал…

***

Юнкер первого Малороссийского казачьего полка Руфин Дорохов с тоскливой завистью смотрел вслед удалявшемуся облачку пыли. Бывшая под его началом казачья сотня уходила на задание без него. Дорохова ранило, а сотню отдали Лермонтову. И вот он смотрит ей вслед, до дрожи желая снова быть командиром отряда. Он знал, что так надо, что некого винить, но… черт! Обидно!
Сумасшедшая дороховская отчаянность в бою, превосходившая своим безрассудством даже артистическую храбрость Лермонтова, уже стала легендой. У Лермонтова лишь слегка дернулись углы губ, скрывая озорную улыбку, когда он слушал приказ генерала взять в подчинение дороховскую сотню. На самом деле он сочувствовал Руфину и не хотел его обделять, но уж очень занятно было глядеть на комическую ярость "ограбленного" Дорохова. "Да и к тому же, - помыслил он, - Руфу полезно будет поупражняться в игре в шахматы. В лазарете все равно больше делать нечего".
В дороховской сотне кого только не было: и волонтеры, и татары… "Всякий сброд, - думал Лермонтов, когда принимал казаков под начало и пристально вглядывался в их лица". Кому из них можно доверять, он тогда не знал.. Прошло время, и он понял – каждому из них. Именно с этой командой он прошел Шалинский лес, с ней они взяли деревню Урус-Мартан и прошли к Ачхою. Он знал: им можно было верить.
"Вот барон Россильон, - весело размышлял Лермонтов, разглядывая уши своего гнедого, - отпускает шуточки в мой адрес касательно моей давно не стиранной рубашки и манеры есть из одного котла с командой. А как бы Вы поступили, милейший Лев Васильевич, кабы у Вас в подчинении были не чистенькие лейб-гусары, а такие молодчики, как у меня? Возили бы с собой в поход дюжину крахмальных сорочек и фарфоровый сервиз?" Он представил себе сгибающегося в поклоне денщика Россильона: "Пожалуйте к столу, Ваше благородие…"Лермонтов, в мирное время сам обожавший комфорт, чистое белье и мороженое ежедневно к обеду, но не позволявший себе никакой роскоши на войне, фыркнул и забыл о бароне. Впереди был Гойтинский лес, обстановку в котором нужно было разведать и доложить начальству. Лермонтов развернулся к отряду и быстро стал отдавать приказы, а затем первый почти бесшумно поскакал вперед.

***

Генерал-лейтенант Галафеев перечитывал составленный князем Голицыным Наградной список поручику Лермонтову. Это был уже второй такой список. Первый он составил после Валерикского сражения. А этот – после взятия аула Алды, перехода через Гойтинский лес, то есть после обеих экспедиций в Малую Чечню. Князь Голицын сделал на этом списке пометку "К Золотой сабле за храбрость". Галафеев, закончив читать, энергично кивнул головой подписал список". "Мальчишка это заслужил, - думал он, жирно выводя чернилами свою фамилию, - таких людей, как он, у меня мало".
Позже, в Петербурге, Лермонтову скажут, что его вычеркнули из списка представленных к награде за сражение при Валерике. Рука его слегка дрожала, когда он писал одному из своих друзей: "так что я даже не буду иметь утешения носить красной ленточки, когда надену штатский костюм…" Это было все, что мог позволить себе сказать русский офицер Михаил Лермонтов.

________________________________
¹ одна из кавказских национальностей